Письмо Дружинина Н.М. (историк, академик АН СССР)
      Благому Д.Д. (литературовед, чл.-к. АН СССР) по поводу статьи
      «А.А. Фет “Вечерние огни”».

      Москва. 13.12.1971 г.

            Глубокоуважаемый Дмитрий Дмитриевич!
      Хочу еще раз сердечно поблагодарить Вас за Ваш дорогой подарок. Я прочел все произведения А.А.Фета и внимательно продумал Вашу монографию о поэте, помещенную в конце книги. Раньше я знакомился с Фетом по собранию его сочинений, приложенному к журналу «Нева», но там были напечатаны не все стихотворения последнего периода. Я принадлежу к тому поколению, которое было свободно от упрощенных оценок не только Писарева, но и Михайловского. Я не раз перечитывал лирику Фета; помню, как во время войны мы восхищались вместе с покойным А.О.Неусыхиным одним из лучших философских стихотворений «Измучен жизнью, коварством надежды…». Поэтому Вы поймете, какое удовольствие доставило мне Ваше, так тщательно подготовленное издание «Вечерних огней».
      Ваша работа о Фете дала мне очень много, познакомила с рядом новых, ранее неизвестных мне фактов, помогла лучше вдуматься и вчувствоваться в философию и поэтику этого замечательного лирика. Как во всех своих работах, Вы опираетесь на обширный материал первоисточников, вводите новый материал, подробно и всесторонне анализируете жизнь и творчество поэта. Ваши характеристики самостоятельны и очень далеки от «вульгарного социологизма», которым когда-то переболели почти все историки и литературоведы советского времени. Это не мешает читателю увидеть искусно введенный Вами общественно-политический и культурный фон, на котором вырисовывается своеобразная фигура Фета, как человека и как художника. Вы ничего не скрываете, смело пишете об отрицательных, даже отталкивающих сторонах мировоззрения и деятельности Фета, но противопоставляете этой прозаической стороне его жизни особенности его лирики, его романтический вариант пушкинских традиций, его интеллектуальную силу и необычайную тонкость восприятия и художественного воспроизведения того, что его привлекало и вдохновляло. Вы согласны, что поэтический кругозор Фета не был широким, но тот мир, который перед ним раскрывался и который он отражал, был миром красоты, тончайших переливов и поэтических настроений, порою пронизанных глубокими философскими мыслями, и всегда сохранявшим музыкальное звучание. Вы правы: из всех отзывов о художественном творчестве Фета и об его значении в русской литературе самым глубоким и верным остается тот, который дал Достоевский.
      При чтении Вашей монографии для меня осталась неясной только одна Ваша мысль, и я хочу откровенно поделиться с Вами своими сомнениями. Вы ставите перед собою вопрос, который неизбежно возникает у каждого мыслящего читателя: как мог этот «добродушный толстый офицер», а затем стяжатель-помещик, десятилетиями забрасывавший стихотворство, человек, отрекшийся от любимой женщины во имя денег и невольно толкнувший ее на самоубийство, торговавший своими забракованными стихами, мало интересовавшийся жизнью людей, сознательно льстивший высочайшим особам и проклинавший передовые идеи современности, – как мог этот человек, гордившийся камергерским мундиром, создавать такие утонченные пленительные художественные произведения? Отвечая на этот вопрос, Вы прибегаете к философской категории единства противоположностей, которую в формулах домарксовой диалектики разделял сам Фет. Конечно, эта категория вполне приложима к противопоставлению литературного течения, воплощенного в поэзии Фета, – гражданской поэзии Некрасова и его сторонников. Закон единства противоположностей предполагает борьбу (подчеркнуто автором письма – Н.Т.) различных тенденций, которая служит двигателем развития и при известных условиях сменяется разрешением сталкивающихся противоречий. Вы хорошо показали, как боролись эти течения и как на более высокой ступени они сменились гармоническим примирением боровшихся противоположностей. Совсем иной характер в Вашем изложении носит применение закона единства противоположностей, когда Вы противопоставляете «Фета-человека» – «Фету-поэту». Здесь – по крайней мере в Вашей монографии – мы не видим никакой борьбы, никакого развития, никакого подъема на высшую ступень и никакого разрешения противоречий. Фет представлен жизненной, волевой, целеустремленной натурой, с детства впитавшей в себя взгляды, привычки и вкусы крепостнического дворянства и вместе с тем одаренным от природы сильным интеллектом и необычайным поэтическим талантом. И те, и другие особенности его личности переплетаются в нем неразрывно и сохраняют свою силу в слитном состоянии в течение всей жизни. Здесь нет ни внутренней борьбы, ни разрешения противоречий.
      Не правильнее ли предполагать, что загадка этой неразложимости и цельности лежала в эгоцентризме Фета, в преобладании борьбы за внешние блага, навеянной воздействием дворянской среды и помноженной на исключительную жизненную энергию? Фет не считал поэзию своим жизненным призванием, – она была украшением его жизни, отдохновением от забот и тревог, одним из тех наслаждений, в которые погружались обеспеченные и удовлетворенные, жаждавшие радости и покоя в часы досуга. Невольно вспоминаются при этом русские вольтерианцы и руссоисты XVIII века, вроде Струйского, которые блистали своими передовыми идеями, но устраивали застенки для крестьян в своих крепостных имениях. Ставя перед Вами этот вопрос, я не претендую на его категорическое решение, но хочу обратить Ваше внимание на то, что выдвинутая Вами антитеза пока не нашла себе убедительного обоснования.

      Еще раз большое, большое вам спасибо!
                              Ваш Н.Дружинин.

[АРАН. Ф.1604. Оп.4. Д.22. Л.1–8.]



      Письмо-ответ Благого Д.Д. Дружинину Н.М.
      Москва. 21.12.1971 г.

      Глубокоуважаемый и дорогой Николай Михайлович,
мне очень радостно, что издание «Вечерних огней» пришлось Вам по сердцу, и я очень благодарен Вам за такой подробный и благожелательный отзыв о моей статье о Фете (Фету было посвящено первое мое большое выступление в печати – статья о нем в «Печати и революции» 1923 г. – данная статья – это в какой-то мере и мои вечерние огни).
      Большое спасибо и за Ваше очень серьезное критическое замечание. Вы считаете, что закон единства противоположностей к объяснению резчайшей противоположности между Фетом житейским и миром его поэтического творчества неприложим. Но мне представляется, что закон этот имеет отношение не только к тому, что совершается во внешнем (для каждого из нас) мире. Но и к процессам, происходящим во внутреннем мире человека – к «диалектике души», в которой, как это показал уже Пушкин в маленьких трагедиях и гениально развил Достоевский, столь часто совмещаются (и в порядке не мирного сосуществования, не статики, а острых внутренних конфликтов, полных движения, борьбы, у людей незаурядных, подымающихся на подлинно трагическую высоту) «идеал Содомский» и «идеал Мадонны». Фет бесспорно (в этом его отличие от всякого рода «Струйских») принадлежал к незаурядным натурам. И разве каждый акт создания Фетом любой из жемчужин его лирики, вдохновляемый порывом «пробить будничный лед, чтобы хотя на мгновение вздохнуть чистым воздухом поэзии» (его слова из предисловия к 3-ему выпуску «Вечерних огней») – порывом от «идеала Содомского» к «идеалу Мадонны» – в мир прекрасного – мир не просто мечтательный, прикрашивающий жестокие законы и условия бытия («соловьи клюют бабочек»), а наряду с ними. Реально (и во вне – мир природы, искусства и в нас самих – «души прекрасные порывы») существующий, – разве не полон каждый такой фетовский творческий акт динамики, борьбы и разве не несет он собой разрешения – катарсиса? И именно потому, что стихи Фета не просто украшение. Мастерски выполненные изделия рук человеческих, а и явление – «венца творенья» – человеческого духа, они и оказывают на нас такое чарующее «магическое» действие.
      По-видимому, в моей статье мне не удалось все это достаточно убедительно выразить. Но мне очень бы хотелось услышать от Вас, дорогой Николай Михайлович, как Вам кажется, прав я или не прав по существу? Для меня это тем более важно, что изд-во «Художественная литература» предложило мне напечатать мою статью отдельной книжкой и я смогу сказать о диалектике фетовской души поразвернутее.
      Только что вышла в журнале «Москва» (№ 11) моя статья «Достоевский и Пушкин». Если она Вам попадется, мне очень хотелось бы знать Ваше мнение – это тоже из моих «вечерних огней». Беда только в том, что и она напечатана крайне мелким шрифтом (в первом квартале 1972 г. работа выйдет в более полном виде (здесь она сжата больше чем вдвое) в сборнике, посвященном Достоевскому, Института мировой литературы[)].
      Позвольте пожелать вам и всем, кто вам близок и дорог, в наступающем новом году всего самого доброго и хорошего.

      Переделкино. 21/XII 1971.                             Душевно Ваш Д.Благой

[АРАН. Ф.1604. Оп.4. Д.298. Л.168–168 об.]




      Письмо Дружинина Н.М. Благому Д.Д. по поводу статьи «Достоевский и Пушкин».
      Москва. 25.01.1972 г.

            Глубокоуважаемый и дорогой Дмитрий Дмитриевич!
      Только что ознакомился с Вашей интересной статьей «Достоевский и Пушкин». Вы поставили себе трудную задачу – раскрыть внутреннее родство между такими различными писателями, как Пушкин с его гармонической поэзией и Достоевский с его «жестоким талантом» беспощадного обличения человеческого зла. Вы очень конкретно и убедительно показали, как пушкинские произведения 2-й половины 20-30-х годов (сочувственный интерес поэта к страданиям простого рядового человека, глубокое проникновение в сокровенную борьбу людских страстей, светлые гуманистические идеалы) оказали сильнейшее влияние не только на ранние, но и на последующие романы Достоевского. Достоевский учился у Пушкина и в своих произведениях исходит из образов наиболее зрелого периода пушкинского творчества. Но в то же время Вы отмечаете, что в своих охранительных взглядах и творческих приемах Достоевский переходил ту предельную черту, которую никогда не переступала гармоничная муза Пушкина. Вероятно, при подготовке отдельного издания своей работы Вы подробнее разовьете эту последнюю мысль на анализе наиболее крупных и ценных романов Достоевского <и> покажете, как далеко было это движение в сторону от Пушкина, какими различными дорогами они пошли в период своей полной творческой зрелости.
      В заключительной части статьи Вы останавливаетесь на знаменитой речи Достоевского на пушкинском празднике 1880-го года. Конечно, мысль Достоевского о всеотзывчивости гениального основателя новой русской литературы, об его замечательной способности улавливать и воссоздавать особенности разных стран и народов близка нам, советским людям, живущим в эпоху растущего интернационального сближения (и не только «арийского рода»!). Но, вероятно, Вы согласитесь, что Достоевский воспринимал и оценивал Пушкина сквозь призму своего «почвенного» мировоззрения, приписывая Пушкину призыв <к> смирению, покорности судьбе, сосредоточению главных душевных сил на моральном самосовершенствовании личности. В действительности Пушкин был иным не только в годы своей молодости, когда он стал певцом декабристов, но и в годы николаевской реакции, когда он рисовал величественный и гордый образ Петра, разрушителя старого и смелого преобразователя патриархального уклада. Пушкин исходил при этом из сознания необходимости упорной (не только мирной!) борьбы за новые условия государственной и народной жизни. Речь Достоевского имела шумный успех, и когда…? Во время максимального подъема народовольческого террора и двусторонней политики Лорис-Меликова! Как историк, я не могу не поставить вопроса, почему это субъективное, несоответствующее действительности толкование пушкинского творчества имело такой успех? В какой среде возникла популярность этой речи Достоевского? Как реагировали на нее передовые общественные круги, кроме Глеба Успенского? Я думаю, что было бы важно осветить эти вопросы, чтобы понять проблему литературного преемства поколений и степень народности творчества Пушкина.
      Желаю успеха Вашей новой работе, заставляющей мыслить каждого заинтересованного читателя!
                              Ваш Н.Дружинин.

[АРАН. Ф.1604. Оп.4. Д.22. Л. 9-11.]

Публикация Н.Т. Тарумовой